Основанная на результатах последних исследований, проведённых с помощью новейших достижений современной науки, и написанная простым, лёгким языком, книга Мак-Клейна «Япония. От сёгуната Токугавы – в XXI век» является одним из лучших трудов по данной теме.
Книгу открывает блестящая эпоха сёгуната Токугавы Иэясу, начавшаяся в 1603 г. в замке Фусими. Завершает её XX век, наполненный катаклизмами, вслед за которыми неизменно наступало возрождение. Книга содержит панорамное и в то же время глубокое описание истории страны. Это рассказ о нации, которая постепенно создавала своё могущество и богатую культуру. Взлёт и падение сословия самураев, реставрация императорской власти в эпоху Мэйдзи – всё это и многое другое нашло отражение на страницах книги. Мы видим расцвет императорской Японии после победы над Россией, а затем её погружение в пучину разрушительной войны. Не остаются без внимания оккупация Японии и её восстановление в послевоенный период.
История Японии охватывает изменения во всех сферах жизни различных слоёв населения.
Она вписывает повседневную жизнь японцев – крестьян, женщин, рабочих – в разноцветную картину социальной истории. Все факты и события подаются не с точки зрения западного человека, а через призму японского мировосприятия.
| Про книгу | |
| Видавництво, місто | АСТ, М. |
| Рік видання | 2006 |
| Кількість сторінок | 895 |
| Обкладинка | тверд |
-
2.676грн.
Схожі товари
Мир блистательного принца: придворная жизнь в древней Японии
«Мир блистательного принца» (1964) Айвана Морриса — знаменитое описание церемонного, замкнутого, меланхолического мира древней Японии, на десятилетия ставшее образцом культурологического исследования.Взяв за основу «Повесть о Гэндзи» и другие выдающиеся сочинения эпохи Хэйан, Моррис изображает политическую, общественную, религиозную действительность того времени, уделяя пристальное внимание повседневной жизни императорского двора и аристократического общества.Со скромностью ученого автор адресует свою книгу прежде всего широкому читателю; к таковому, слегка переиначивая смысл, хочется отнести как увлеченного любителя (скажем, «Записок у изголовья» Сэй-Сёнагон), так и искушенного специалиста. Айван МоррисБританский автор, преподаватель в области японских исследований. Учился в Гарварде и Лондоне, преподавал в Колумбийском университете Нью-Йорка и в Оксфорде...........Александр Мещеряков о книге английского япониста Айвана Морриса:Англичанин Айван Моррис (1926–1976) — классик мировой японистики. Он работал еще во времена «романтического» японоведения, когда широта подходов и ассоциаций не почиталась за недостаток. Сейчас большинство специалистов «углубляются» в тему, изучают ее досконально и всю оставшуюся от преподавания жизнь. Конечно же, такой подход имеет свои основания и плюсы, которые, однако, не всегда видны широкому читателю. Моррис кроил по другому лекалу: будучи несомненным знатоком, он не упивался цеховой избранностью и не сыпал с важным видом непонятными японскими словечками, но щедро делился своими знаниями, препарированными под интеллигентного не-япониста. При этом каждый его широкий мазок был расчетливо обоснован знанием текстов. В основе этой щедрости видна несомненная любовь к Японии, любовь, в которой он не стеснялся признаться. Сейчас стало считаться, что эмпатия, сочувствие к объекту изучения не способствует объективности, но настрой Морриса был совсем иным.Он написал и перевел довольно много, но славу ему обеспечили две книги: «Мир блистательного принца. Придворная жизнь в древней Японии» (1964) и «Благородство поражения. Трагический герой в японской истории» (1975). В переводе на русский язык они появились в обратном порядке: «Благородство» в 2001 году («Серебряные нити», перевод А. Г. Фесюна), а «Принц» — сейчас («Дело», перевод Д. Харитонова). Эти книги образуют дилогию, которую вполне можно охарактеризовать как своеобразную эпопею под названием «Война и мир по-японски». Или «Мир и война» — как кому больше нравится.Книга про мир — это про эпоху IX–XII веков, именованную так по названию столицы Хэйан, что означает «мир и спокойствие». Это было интересное время. Впрочем, неинтересных времен не бывает. Но время Хэйана было интересным на свой лад. Оно не всегда было абсолютно мирным, но оно стремилось к миру. Волнения и мятежи случались редко (особенно в первую половину этого периода). Императорскому двору удалось на несколько веков — виданное ли дело! — упразднить смертную казнь. Страна не стремилась к расширению своей территории, гражданские чиновники обладали (бывает же такое!) более высоким статусом, чем силовики.Моррис пленил своим Хэйаном многих западных людей. Те, кто постарше, ко времени выхода книги еще не успели отойти от кошмаров Второй мировой войны, но на них уже накатила гонка ядерных вооружений, способных уничтожить весь мир в мгновении ока. Однако опасность нового побоища ощущали тогда не только ветераны. Молодежная поп-культура по призыву патлатых битлов распевала и скандировала: make love, not war! Чем не эпиграф ко всему хэйанскому придворному дискурсу? Так что книжка Морриса пришлась кстати: она показала именно таких людей, которые не воевали, а занимались любовью. В промежутках любовались природой и сочиняли стихи. Еще они рисовали, музицировали, играли в разные игры и красиво одевались. Выпивали, конечно, как без этого обойтись сибаритам? Словом, получали удовольствие от жизни. Люди средневековья часто бранили жизнь, которая представлялась им юдолью печали. Поэтому конец земного пути казался им избавлением от страданий. Аристократы Хэйана тоже сетовали: жизнь казалась им чересчур короткой. Отчасти потому, что она им нравилась. В изложении Морриса, помноженном на ожидания публики, Хэйан представал перед европейцем в виде чудесной страны. Почти утопии. Пусть это было давно, но все-таки было же! А раз было, значит, и могло (должно?) повториться и в новейшие времена. Александр Генис, написавший предисловие к книге, признается, что начитавшись хэйанской прозы и книги Морриса, провел целый год, придерживаясь аристократических обыкновений.Обитатели Хэйана искали в мире красоту. Обнаруживая ее, старались удержать в продуктах своего жизнетворчества, часть из которых дошла и до нас. Тем самым они спасли свой мир от тлена.Основной источник, которым пользовался Моррис — это «Повесть о Гэндзи», знаменитый роман придворной дамы Мурасаки Сикибу. Впервые он был переведен на английский язык в 1925–1933 годах англичанином Артуром Уэйли. Это был даже не перевод, а пересказ, но его отличали незаурядные литературные достоинства. Уэйли был интересным человеком (неинтересные люди не занимаются переводами экзотики — а «Повесть о Гэндзи» была тогда, несомненно, экзотикой). Он ни разу не съездил в Японию — скорее всего, потому, что не хотел портить чудесную литературу современной натурой. Когда он закончил перевод, Япония стремительно превращалась в милитаристскую и тоталитарную страну, имевшую мало общего с миром блистательного принца. Уэйли решил жить в стране слов (снов?), а не в стране создавших (увидевших?) их людей.Произведение Морриса щедро уснащено прелестными цитатами из хэйанской литературы. Переводчик выбрал единственно верный путь: не стал переводить их сам, а обратился к существующим переводам на русский язык, что сильно упростило его задачу и сделало ее выполнимой. Вполне удивительно, что он не называет своих благодетелей. А они того заслуживают. Люди, работающие со старыми сочинениями, знают, что перевод бывает сделать сложнее и трудозатратнее, чем сочинить свой текст. Однако в русскоязычной библиографии приводятся лишь год и место издания. Можно подумать, что город, в котором было осуществлено издание, сделал для перевода больше, чем переводчик. Нет, Т. Л. Соколова-Делюсина сделала для перевода «Повести о Гэндзи» больше, чем стольный град Москва. То же самое касается и других переводчиков хэйанской литературы, цитированной в «Принце» (В. Н. Горегляд, В. Н. Маркова, ваш покорный слуга). Японский подход мне нравится больше: на обложке книги там непременно указывается не только автор, но и переводчик, который, как известно, всегда соавтор. Если автору повезло с переводчиком, автора станут хвалить и читать. Если удача отвернулась — беда. Поэтому переводчиков нужно уважать и всячески задабривать. Поэтому Моррис честно посвятил свою книгу именно переводчику — Артуру Уэйли. Без него он, возможно, и не написал бы своей замечательной книги.Книга Морриса про Хэйан показывает нам мир глазами женщины, ибо эта литература создавалась женщинами. Друг Морриса и одновременно знаменитый писатель Мисима Юкио попрекнул его за такую гендерную несправедливость. Результатом стала другая прекрасная книга. Теперь уже про мужчин, теперь уже про войну. Моррис нашел свой подход, открывающий нам глубины японской души. В «Благородстве поражения» он рассказывает не о героях-победителях, а о тех людях, которые проиграли свою битву. Но именно они остались в народной памяти — потому что держались до конца и делали то, что считали нужным, даже зная, что победы им не видать. В западной культуре тоже случаются такие герои, но их все-таки намного меньше. Моррис же обнаруживает примеры на протяжении всей японской истории: начиная от мифа и кончая камикадзе. Лейтмотив повествования — важно не как жить, а как умереть. Или: смерть есть продолжение жизни — как жил, так и умер. Или: достойная смерть искупает все грехи. Сам Мисима умер именно таким образом. Будучи не самым глупым человеком, он осознавал изначальную невозможность возрождения прежней императорской Японии, но все равно восстал и зарезал себя. Моррис не соглашается с идеями Мисимы, но отдает должное его последовательности, нерасхождению между словом, делом и телом.Нынешние японцы — люди мирные. Но и они судят друг друга похожей меркой. Вот этот человек не хватает звезд с неба, но он прилагает все силы, чтобы исполнить свой долг, а потому достоин уважения и самых высоких похвал… Отвратительный принцип «победитель получает всё» не прижился в Японии. Школьники участвуют в забегах и заплывах, но соревнований с определением чемпиона класса и школы не устраивается. Именно в Японии восторжествовал принцип истинного олимпизма, как его понимал Пьер Кубертен: главное — участие, а вовсе не победа. Соревноваться нужно с самим собой изо всех своих слабых сил. Моррис показывает нам, как это могло случиться.Словом, размышления Морриса наводят на размышления. Не только о японцах, но и о нас самих. Айван Моррис сделал свое дело безупречно. Когда я — давным-давно! — прочел его книги, я так сроднился с автором, что в душе всегда стал называть его по свойски — Иваном...
Сталинский разведчик (Рихард Зорге и его токийская группа)/ Пер. с англ.\тираж 100
В книге известного журналиста описан “японский период” (1933-41) деятельности одного из самых знаменитых разведчиков в мировой истории – Рихарда Зорге (1895-1941). На материалах личных бесед с японскими историками, а также лиц, имевших прямое отношение к “делу Зорге”, автор представляет живой и глубокий анализ работы советского разведчика, его духовного мира; описывает атмосферу в Токио предвоенного времени и начального периода войны.................................."…В первую неделю января 1935 года Зорге уведомили о прибытии в Токио советского агента "Ингрид" после чего он встретился с ней в отеле "Империал". Ее послало Четвертое Управление, и Зорге не терпелось узнать, отчего руководству приспичило направлять в Японию кого-то еще - на "его" территорию.Новоприбывшей была Айно Куусинен, жена финна Отто Куусинена, секретаря Исполнительного Комитета Коминтерна, жившая отдельно от него. Впервые Зорге встретился с ней где-то за десять лет до этого в Москве, когда пришел на работу в германский секретариат Коминтерна. Подобно Рихарду, она сменила место службы и теперь числилась в разведке Красной Армии[55].В шведском паспорте ее имя значилось как "Элизабет Ханссон", а рабочим псевдонимом в Четвертом Управлении было "Ингрид". Она прибыла с указанием проникнуть в высшие слои японского общества и правительства, будучи позиционирована как писатель и располагая значительными средствами, чтобы вести роскошный образ жизни. По ее собственным воспоминаниям, это была необременительная командировка, оставлявшая много свободного времени для занятия японской культурой и языком……По инструкции она должна была действовать независимо от Зорге, и лишь связываться с Москвой и получать средства через его организацию. Чего не понимал никто в Четвертом Управлении, это тех перемен, что произошли в душе у Айно ко времени ее приезда в Японию: она совершенно разочаровалась в коммунизме. Катализатором послужила ее предыдущая командировка от Коминтерна в Соединенные Штаты. "Воздух свободы", которым она надышалась в Америке, изменил ее представления о сталинской России, а вернувшись и обнаружив, что ряд ее друзей оказались репрессированы, она лишилась последних иллюзий. Ее переполняла радость, когда генерал Берзин предложил ей поехать в Токио на разведработу. Япония превращалась в полицейское государство, однако по сравнению с тем, что она видела в России, ощущалась как совершенно свободная страна…"Затем Роберт Ваймант даёт описание, связанное с кратковременным возвращением Зорге в Москву в 1935 году:"…Все же, в августе 1935 встреча с одним из друзей произвела на Зорге сильное впечатление. Ниило Виртанен, работавший в секретариате Коминтерна, пригласил его на обед в ресторан гостиницы "Большая московская" и был поражен, увидев, как тот изменился. Старая самоуверенность и идеализм испарились. Зорге много пил и не скрывал того, что испытывает острую тоску.Он вполне открыто признал, что устал работать шпионом на русских, однако не видел никакой перспективы освободиться и начать новую жизнь. Он чувствовал, что в Советском Союзе находится в опасности, но не мог вернуться в Германию, поскольку там его схватило бы гестапо. Единственное, что ему оставалось, это вернуться и возобновить разведывательную деятельность в Японии. Однако он опасался, что и в Японии не сможет выжить достаточно долго[63].Такая исповедь в устах убежденного коммуниста и гордого офицера Красной Армии звучала шокирующе. Мы не знаем, что побудило Зорге в тот августовский вечер раскрыть свои самые сокровенные чувства, - водка ли или реакция на признание преданного друга Виртанена в том, что его иллюзии относительно сталинского режима полностью развеялись.Эта зарисовка Айно Куусинен привлекает внимание, поскольку совершенно не соответствует общепринятому облику уверенного в себе разведчика, беспрекословно подчиняющемуся приказам вышестоящих начальников. Здесь мы впервые отмечаем трещину в лояльности Зорге. Из этого и позднейших перипетий получился одинокий заключенный, пойманный за шпионской деятельностью, мучимый сомнениями и разрываемый между надеждой и страхом при мысли о возврате в Россию. По описанию Айно, Зорге вернулся в Японию для возобновления секретных операций, потому что у него не было иного выбора. Он был очень способным и мужественным, однако, при всем при этом, являлся чем-то вроде "шпиона из-под палки"…"Дальше Роберт Ваймант передаёт другой рассказ Айно Куусинен, тоже отозванной в 1935 году из Токио в Москву:"…Айно Куусинен, инфильтрированная Четвертым Управлением в высшее общество Японии, была поражена, когда ей приказали возвращаться в Москву. Шел ноябрь 1935 года, и она находилась в Токио менее года. Этот отзыв наполнил ее тревогой.По возвращении она обнаружила в Управлении полную неразбериху. Никто не мог объяснить, отчего генерал Берзин был смещен с поста главы организации, которую он же и создал. Ее отзыв из Японии стал неким предвестником наступавшего хаоса. Генерал Урицкий, с которым она встретилась впервые, сказал, что это было "ошибкой". Ей следовало вернуться в Японию, продолжить свои занятия языком и расширять сферу контактов. Урицкий не дал ей никаких определенных заданий, однако предложил написать книгу о Японии в положительном ключе, которая подняла бы ее престиж в стране и упростила для нее проникновение во влиятельные круги.К своему удивлению, Айно получила указание держаться подальше от Зорге; у нее не осталось сомнений в том, что директора не удовлетворяла работа группы Рамзая. Клаузен просил ее передать запрос на высылку $20 тысяч с целью начать бизнес и сделать его своим легальным прикрытием. Реакцией генерала стал взрыв ярости: "Мерзавцы, только пьют и тратят деньги! Не получат ни копейки!"[70]……Зорге явно вышел из фавора с момента ухода его наставника, генерала Берзина. Айно обнаружила это в декабре 1935 года, всего через несколько месяцев после приезда Зорге в Москву. Мог ли сам Зорге не почувствовать напряженности в Четвертом Управлении, когда докладывал Урицкому летом? Неужели он был совершенно слеп и не увидел "состояние полной неразберихи", описанное Айно?[71]Он был слишком чуток, чтобы не уловить холодок в воздухе, враждебность к тем, кто, подобно ему, ассоциировался с Берзиным. Некоторое предчувствие вызвало его исповедь в гостинице "Большая Московская" в августе, где проскальзывают первые нотки его разочарованности сталинской Россией. Сопоставив это с ругательными замечаниями директора, мы можем представить себе облик разведчика, снедаемого сомнениями и работающего на капризных и неблагодарных хозяев. В этом свете легче понять надетую им личину цинизма, столь поражавшую его знакомых… То же можно сказать и о стремлении забыться алкоголем и в женском обществе, - тенденциях, проявлявшихся все более отчетливо по мере того, как его попытки вырваться из Японии оказывались бесполезными…"Дальше очень интересный отрывок из Роберта Вайманта, посвящённый зловещему 1937 году:"…Айно Куусинен - советский агент "Ингрид" - однажды поздно ночью пришла к Зорге по важному делу. Она с отвращением обнаружила его сильно пьяным, лежащим на диване с полупустой бутылкой виски - жалкий вид для человека, облеченного столь серьезными обязанностями[96]. Несмотря на свое состояние, Зорге сообщил ей, что Москва передала через него для "Ингрид" послание."Нам всем приказывают возвращаться в Москву, в том числе и мне. Вы должны ехать через Владивосток и там ожидать дальнейших распоряжений. Я не знаю, что стоит за этим приказом.Даже если атмосфера в Москве покажется вам нездоровой, не следует ничего опасаться. Что касается меня, то я подчинюсь приказу, если это будет абсолютно необходимо. Однако, встретившись с нашими начальниками, прошу вас передать им от меня следующее. Скажите, что, если я сейчас покину Токио, то порву все те отличные связи, которые смог здесь организовать. Передайте, что в любом случае я не смогут уехать до апреля следующего года".Когда она уже уходила, Зорге сделал странное замечание, отпечатавшееся в ее памяти: "Вы очень умная женщина. Должен признаться, что никогда не встречал женщин с такими ясными суждениями. Однако мои суждения лучше ваших!"[97]Вернувшись в Москву в декабре, она обнаружила, что с прошлого ее приезда ситуация лишь ухудшилась. Генерал Урицкий, директор Четвертого Управления, был арестован и, скорее всего, расстрелян. Многих офицеров советской разведки отозвали из-за рубежа, после чего они исчезли. Арестовали и саму Айно по надуманным обвинениям как "врага народа". Лишь тогда, когда было уже слишком поздно, она поняла, что имел в виду Зорге при их расставании. Он явно был слишком умен, чтобы не почувствовать опасность, угрожавшую им обоим, и со своей стороны не имел ни малейшего намерения подчиняться приказу о возвращении.Айно грубо допрашивали и дали ясно понять, что советское руководство думало о Зорге. Ее инквизиторы говорили, что он не оправдал ожиданий людей "в высших эшелонах". Разведсведения, предоставлявшиеся им, были неудовлетворительны, к тому же он тратил слишком много денег. Снисхождения от них ждать не приходилось. Следователи НКВД даже сказали ей, что Зорге "много раз" приказывали возвращаться, и этот приказ пришел от самого Сталина. А он смел ему не подчиниться!От Айно потребовали написать Зорге письмо с просьбой вернуться в Москву. Для нее это представилось бессмысленным: если уж он проигнорировал приказ Сталина, возражала она, отчего он должен обратить внимание на ее слова? Следователи отвечали, что Зорге наверняка откликнется, если такое послание придет от его близкого друга. Предположение было совершенно неверным, протестовала Айно, поскольку они с Зорге никогда не были близкими друзьями. Все то, что НКВД могло узнать со стороны, являлось ни на чем не основанными слухами[98].Допросы Айно проходили в начале 1938 года. Ситуация в Москве была мрачной. Устранение подозреваемых сталинских врагов было в разгаре: и Берзин, и следующий глава Четвертого Управления были уничтожены. Хотя Зорге и не имел прямых сведений об их судьбе, вполне возможно, он ощутил перемену.Советские агенты по всему миру получали приказы возвра..
О Японии. Очерки и исследования дипломата
Эта книга - своеобразный итог научной и практической деятельности А. Н. Панова, многие годы работавшего на различных дипломатических постах в посольствах СССР и России в Японии, в том числе семь лет - Чрезвычайным и Полномочным послом Российской Федерации. В ней собраны наиболее важные и интересные исследования, посвященные послевоенной истории Японии, развитию советско-японских и российско-японских отношений, различным аспектам развития ситуации в Азиатско-Тихоокеанском регионе (АТР). Рассказывается о становлении автора как дипломата и ученого, о его учителях и учениках, о примечательных эпизодах его профессиональной деятельности...