В этой книге показывается роль идеологических и институциональных факторов в быстром развитии британской экономики в годы между "Славной революцией" и Всемирной выставкой 1851 г. Известный экономический историк Джоэль Мокир показывает, что промышленную революцию невозможно понять без признания важности масштабных изменений, связанных с британским Просвещением. Автор не ограничивается стандартными объяснениями, которые подчеркивают роль географических факторов, рынков, политики и общества, а обращается к истокам современного экономического роста в Британии, во многом зависевшего от того, что знали и что думали ключевые игроки и как их убеждения и взгляды влияли на их экономическое поведение. Он утверждает, что Британии удалось опередить остальную Европу благодаря оптимальному сочетанию идей, культуры, институтов и технологии, которое сделало возможным быстрый экономический рост.

...........

Отрывок:

Источники британского технического лидерства

Техническая революция, породившая современную индустриальную эпоху, не может быть в полной мере понята в отрыве от ее интеллектуальных основ. И все же изобретения и усовершенствования, осуществленные сведущими и изобретательными умами, открыли для общества двери, но не могли заставить его войти в них. Чтобы понять промышленную революцию и ответить на вопрос, почему Великобритания сыграла в ней роль лидера, необходимо вскрыть экономические корни прогресса. Не одна лишь Британия была затронута Просвещением — оно представляло собой западноевропейский феномен, а после 1750 г. проникло в Центральную и Восточную Европу, хотя и прошло мимо Османского мира и большей части Южной Европы. Не владела Британия и монополией на техническую креативность. Хотя она лидировала на некоторых наиболее важных направлений технического прогресса, таких как паровые машины, хлопкопрядение и выплавка железа, многие другие изобретения, обеспечившие успех промышленной революции, особенно в сфере химии, были импортированы из Франции и других стран. В таких отраслях, как бумажная, пищевая, химическая, и даже в таких секторах текстильного производства, как льняная и шелковая промышленность, Британия была скорее учеником, чем учителем. Но даже не обладая монополией на изобретательство, на протяжении многих десятилетий она доминировала в освоении изобретений, сделанных и внутри страны, и за рубежом, в успешном коммерческом использовании новых идей и в поиске новых сфер их эксплуатации. Такие французские изобретения, как хлорное отбеливание, мокрое прядение льна, газовое освещение, консервирование продуктов и жаккардов станок, попавший в Великобританию после 1820 г., нашли широкое применение в британской промышленности. Их внедрение обеспечило Британии экономический успех и вызвало зависть к ней у всей Европы. Так почему же Британия стала лидером? Что именно из того, что имелось у нее, отсутствовало у других?
Понятно, что британские преимущества в первую очередь лежали в сфере предложения, а не спроса. В конце концов, Нидерланды были богаче, Франция — крупнее, а Испания имела больше колоний, и все это должно было обеспечить этим экономикам преимущества, связанные со спросом. Однако более принципиально то, что экономики не растут просто потому, что они стремятся больше потреблять. Вообще желание увеличить доход характерно для всех экономик; способность удовлетворить это желание — вот что создает разницу. Разумеется, на более низком уровне абстрагирования факторы спроса и размеры рынка оказывают влияние на то, как распределяются ресурсы, и темп технических изменений может зависеть и от этих факторов.
Некоторые из этих преимуществ можно разглядеть на обычной карте. Островное положение Великобритании служило для нее относительной защитой; последнее успешное вторжение в Британию произошло в 1066 г. (не считая «Славной революции», которая в большей степени была внутренним переворотом, чем нашествием врагов). На это можно небезосновательно возразить, что в то время люди не могли этого знать и были вынуждены предпринимать дорогостоящие оборонительные меры, но все же по контрасту, скажем, с Нидерландами британская экономика напрямую слабо страдала от военных действий. Островной статус означал наличие обширной экономики, связанной с морем, развитие кораблестроения и вспомогательных отраслей, а также относительно дешевый транспорт в форме каботажного судоходства. Британии повезло и том смысле, что она располагала большими запасами угля и железной руды, к тому же находившимися не очень далеко друг от друга. Более того, Британия не была обделена и другими природными ресурсами, помимо железа и угля в стране имелись крупные месторождения таких цветных металлов, как медь, цинк и свинец, а также сукновальной глины, высококачественной огнеупорной глины и материалов, необходимых для изготовления таких едких веществ, как квасцы (Harris, 1998, p. 557).
По мнению большинства исследователей, важнейшим фактором долгосрочного экономического развития является энергетика (Malanima, 2006). Добыча угля возрастала ошеломляющими темпами: в 1700 г. она составляла по стране 3 млн тонн, к 1775 г. выросла почти до 9 млн тонн и до 15 млн тонн к 1800 г., а к 1850 г. ежегодная добыча превышала 60 млн тонн. Таким образом, за полтора столетия добыча угля увеличилась двадцатикратно. Многие исследователи (см., например: Pomeranz, 2000; Wrigley, 2004a, 2009) указывали на наличие угля в Великобритании как на ключевое отличие, позволившее осуществить индустриализацию в этой стране и не позволившее этого же в Китае. Уголь был более эффективным и дешевым топливом, чем дрова, а также позволял сэкономить на землепользовании, поскольку Британия получила возможность вырубить свои леса и использовать эти территории иным образом. Более того, применение угля стимулировало разработку новых технологий, связанных как с добычей угля, так и с его утилизацией. Как показано в таблице 6.1, месторождения угля имелись во многих частях Великобритании, и ни один регион не доминировал в его добыче.
Однако и в этом случае теория и факты не позволяют безоговорочно согласиться с тем, что судьба Британии определялась ее географией. Помимо паровых машин и черной металлургии, промышленная революция почти не знала других радикально новых сфер применения угля. Использование угля как для отопления, так и в промышленности в большинстве случаев началось еще до промышленной революции. Главной технической проблемой, решенной в ходе промышленной революции, была задача выплавки металла из руды. Поскольку в железной руде содержится большая доля кислорода, требовалось обеспечить прямой контакт руды с чистым углеродом — с тем, чтобы он сгорал и кислород уходил из руды в составе двуокиси углерода, оставляя (более-менее) чистое железо. До 1709 г. для этой цели умели использовать только древесный уголь, притом что его транспортировка затруднительна, а получение требует большого количества древесины. На смену древесному углю пришел добываемый из каменного угля кокс, впервые примененный в качестве топлива при выплавке железа Абрахамом Дарби в 1709 г. и получивший широкое распространение в годы промышленной революции после 1760 г.
Более принципиально то, что уголь является источником тепла. Но механизация и прочие сферы промышленного производства нуждались в механической энергии. Превращение первого во второе с помощью все более эффективных машин представляло собой одно из великих достижений Промышленного просвещения. Прогресс на этом направлении мог измеряться в очень конкретных терминах топливной эффективности. Решению этого вопроса посвятило себя множество первоклассных умов — от Христиана Гюйгенса и помогавшего ему Дени Папена до Сади Карно, лорда Кельвина и Рэнкина в середине XIX в. То, что эти исследования проводились главным образом в Великобритании, в значительной степени объяснялось изобилием дешевого топлива (Allen, 2009). Понятно, что экономика, обладавшая большими запасами угля, нашла бы им то или иное применение, но не вполне ясно, достаточно ли этого механизма для того, чтобы объяснить весь феномен промышленной революции; так или иначе, мы еще вернемся к этому вопросу в главе 12. Ланкашир, несомненно, был щедро одарен углем, однако добывавшаяся там железная руда обладала низким качеством и имелась в ограниченном количестве (Timmins, 1998, p. 101).
Паровая машина, несомненно, представляла собой революционное устройство, однако промышленная революция не испытывала абсолютной «потребности» в энергии пара (а многие отрасли промышленности в течение долгого времени продолжали использовать гидроэнергию), так же как и паровые машины могли работать не только на угле (вместо него могли применяться и применялись торф и дрова, хотя удельная эффективность этих видов топлива, естественно, была ниже). Более того, сырье можно было импортировать. В конце концов, хлопок-сырец, не растущий в Великобритании, доставлялся сперва из Малой Азии, а затем во все больших масштабах из Северной Америки. Высококачественная железная руда ввозилась из Швеции и Испании. Из-за границы также поступали шерстяное, шелковое и льняное сырье, однако технологическое лидерство Британии в текстильной отрасли было таким же очевидным, как и в металлургии и энергетике. Нидерланды, почти не имеющие доступных запасов каменного угля, в значительной степени зависели от импорта из британских портов, и в Амстердаме уголь стоил не сильно дороже, чем в Лондоне. Швейцария, у которой тоже нет своего угля, специализировалась на тех отраслях, в которых он не требовался.
Кларк и Джекс в недавней статье (Clark and Jacks, 2007) подвергают пересмотру роль угля в промышленной революции. Они приходят к выводу о том, что горнорудный сектор в целом являлся пассивным фактором и что его производительность с 1710 по 1869 г. выросла незначительно. Выработка в этом секторе увеличилась главным образом из-за роста спроса, а не вследствие резко возросших возможностей самой угольной отрасли. Возможно, эти авторы недооценивают технический прогресс в данном секторе — особенно систему смешанной вентиляции, разработанную Джоном Баддлом около 1810 г. Она позволяла более эффективно подавать в шахты свежий воздух и снизила риски, связанные с применением вентиляционных печей, благодаря чему за несколько лет распространилась по всему северо-востоку страны (Heesom, 2004). Вполне возможно, что технический прогресс в сфере угледобычи позволял скомпенсировать рост цен на уголь, который бы неизбежно наблюдался в случае истощения наиболее доступных угольных месторождений. Разумеется, благодаря эластичности поставок угля Великобритания не сталкивалась с дефицитом энергии, но важно понимать, что в наличии имелись и другие варианты. Британцы могли бы более экономно тратить топливо, специализироваться на тех отраслях, где оно не требовалось в большом количестве, эксплуатировать такие альтернативные источники, как балтийский лес, и более эффективно использовать энергию воды и ветра. Возможно, эти варианты стоили бы дороже, но Кларк и Джекс показывают, что экономика при этом не столкнулась бы с резким ростом издержек (они бы составляли величину порядка 2% ВВП). Какой бы именно гипотетический вариант ни был избран, вывод о том, что «в отсутствие угля не было бы и промышленной революции», представляется необоснованным.
Из этого отнюдь не следует, что география при всех прочих равных условиях не давала Британии преимущество в том смысле, что наличие удобной ресурсной базы обеспечило более быстрый и более повсеместный переход от (преимущественно) органической экономики к (преимущественно) минеральной, что произошло бы в противном случае. Однако география и торговля замещали (и замещают) друг друга, в то время как торговля и техника являются взаимодополняющими факторами. Уголь и железная руда — главные элементы минеральной экономики — скрывались в британской почве от начала времен. Полезные ископаемые столь внезапно приобрели в ряде секторов стратегическое значение не из-за географии, а по причине приобретения новых знаний, увеличивших спрос на уголь и позволивших его эксплуатацию. Вообще говоря, необходимость откачивать воду из шахт оказало мощное влияние на работы в сфере использования пара, но это верно и в отношении месторождений меди и олова в Корнуэлле. Самые первые паровые машины были настолько неэффективны, что они могли работать только рядом с угольными шахтами, и потому реальная историческая траектория их распространения определялась географией угольных месторождений. Тем не менее вовсе не использование угля само по себе вело к росту знаний о превращении энергии ископаемого топлива в механическую энергию, а наоборот.
Тот же принцип наблюдается и в случае другого важного элемента минеральной экономики — такого древнего предмета потребления, как соль. В XVIII в. она нашла новую сферу применения: еще в 1736 г. французские химики выяснили, что обычная соль в известном смысле представляет собой «основу» соды (карбоната натрия) — важнейшего сырья при производстве стекла и мыла. Вплоть до конца XVIII в. соду получали из «органических» источников (водорослей), но в завершающие десятилетия этого века развернулись лихорадочные поиски способа производства щелочи из соли. В 1785 г. Николя Леблан при помощи реакции соли с серной кислотой получил вещество, из которого после дальнейшей обработки можно было извлечь соду (Multhauf, 1978, pp. 140–143). Наука, пусть даже несовершенная, подсказала способ, позволивший резко повысить эффективность использования данного минерального сырья, тем самым стимулировав его добычу и снизив себестоимость производства в ряде отраслей, где применялась сода. Материковая наука в сочетании с британской компетентностью и благоприятным институциональным окружением обеспечивала в этой стране повышенные темпы прогресса. Ливерпульский химик Джеймс Маспрэтт (1793–1886), усовершенствовав процесс Леблана, положил его в основу прибыльной, хотя и экологически вредной отрасли. Сам Маспрэтт обладал лишь посредственными познаниями в химии, но ему помогал его партнер Джозайас К. Гэмбл (1775–1848) — ирландец, обучавшийся в Глазго.
По мере того как развивались технологии и усиливалось движение за свободную торговлю, тирания расстояний непрерывно ослабевала, сокращая и ту роль, которую мы приписываем географии. Естественные ресурсы сохраняли определенное значение, но в том, что касается британского технического лидерства, это был в лучшем случае второстепенный фактор. Если бы ни у кого не имелось угля, Британии пришлось бы найти альтернативный источник энергии, и тогда энергия воды и ветра, несомненно, сыграли бы более важную роль. Таким образом, наличие ископаемого топлива имело важные экономические и экологические последствия, но не было «причиной» экономического роста — в отличие от изобретательности.
Нередко утверждается, что за ростом использования угля и развитием технологий угледобычи стояло истощение лесных резервов. Предполагается, что если бы Британии не повезло сидеть на вершине угольной горы, ее экономическая история выглядела бы совсем по-другому. На протяжении всего этого периода Великобритания потребляла древесину в огромных количествах, и беспокойство по поводу истощения лесных запасов, несомненно, имело место. Однако, как показал Майкл Флинн, цены на лес указывают на отсутствие серьезного дефицита древесины в XVIII в. (Flinn, 1959, 1978; см. также: Hammersley, 1973). Цены на древесный уголь в Великобритании не испытывали сколько-нибудь серьезного роста на протяжении полувека, предшествовавшего первым опытам Абрахама Дарби по коммерческому применению кокса в металлургии, и падали на протяжении последующего полувека, а следовательно, рост цен на древесный уголь не мог служить стимулом к тому, чтобы использовать взамен него кокс (Malanima, 2003, p. 96). Если бы дефицит древесины действительно ощущался, то рост цен на лес вынудил бы британских фермеров высаживать еще больше деревьев или привел бы к резкому возрастанию импорта леса из прибалтийских стран. Уильям Маршалл (1745–1818), специалист по аграрной экономике той эпохи, отмечал, что «если бы не зарубежные поставки, едва ли сейчас на острове росло бы хоть одно дерево» (Marshall, 1785, p. 2). Имея примерно 2 млн акров леса, Великобритания была одной из наименее лесистых стран Европы. Однако элементарные экономические соображения подсказывают, что эта ситуация не обязательно являлась кризисной: именно из-за неприбыльности местных поставок леса британские землевладельцы по мере возможности использовали свои угодья другими способами. При отсутствии угля цены на лес росли бы значительно быстрее (в зависимости от того, в каких объемах и по какой цене древесина могла бы поставляться из-за рубежа), а доля лесов в британском землепользовании была бы более высокой. По вычислениям Ригли (Wrigley, 1988, pp. 54–55; 2009, pp. 92–94), для того чтобы добыть из древесины столько же энергии, сколько добывалось из угля, к 1750 г. леса должны были бы покрывать 13% территории Великобритании, а к 1850 г. они должны были бы занимать 50% ее площади, если бы древесина в том году являлась единственным источником энергии. Впрочем, при таких расчетах игнорируется возможность использования более энергосберегающих технологий или изменения структуры экономики в сторону менее энергоинтенсивного производства, чего следовало бы ожидать в гипотетическом мире без угля и с дорогим топливом. Наконец, в таких условиях наблюдался бы рост импорта леса, что в определенной степени и наблюдалось в реальности: общая стоимость ввезенного леса выросла с 1784–1786 гг. по 1854–1856 гг. почти в 11 раз, в относительном смысле увеличившись с 4 до 6,4% всего импорта (Davis, 1979, pp. 110–111, 124–125). Индустриализация Британии основывалась бы не только на американском хлопке, но и на балтийском и канадском лесе — что, разумеется, обошлось бы в некоторую сумму, но она не была бы непосильной.
Лесоводство, как и любой другой сектор, находилось под влиянием просвещенной экономики, а это значит, что в отсутствие угля технологии выращивания лесов развивались бы намного более энергично, чем это происходило на самом деле. В Британии разводились новые породы деревьев из других стран мира; в одном лишь прогрессивном поместье Томаса Уильяма Кука в Холкэме (Норфолк) в 1781–1807 гг. было высажено не менее 2 млн саженцев 49 разновидностей деревьев. Таким образом, причину все более широкого применения угля следует искать не только в предполагаемом дефиците леса, но прежде всего в совершенствовании технологий транспортировки и в том, что уголь представлял собой намного более эффективное топливо. Однако отметим, что физическая эффективность топлива (в смысле калорий тепла на единицу веса) не обязательно делает его экономически более эффективным. Все зависит от стоимости альтернативных видов топлива.
Мы сможем рассмотреть роль географии и ее значение под несколько иным углом, если откажемся от таких терминов, как переход от «органической» к «минеральной» экономике, и изучим, каким образом географические случайности направляли творческую энергию и внимание новаторских классов в ту или иную сторону. Полезные знания находили конкретную сферу применения, в частности, из-за потребностей, задававшихся физическим окружением. Например, угольные шахты были важны не только потому, что они давали дешевое высококачественное топливо. Горное дело должно быть признано одним из наиболее высокотехнологичных секторов британской экономики XVIII в., привлекавшим и порождавшим инженерные таланты и обеспечивавшим позитивные технологические переливы в другие секторы — в первую очередь, разумеется, в сферу паровых машин. На шахтах Ньюкасла машины Ньюкомена использовались с 1710-х гг., хотя широкое распространение они получили только после 1740 г. Управляющие угольных шахт и горные инженеры поражали окружающих своими познаниями и нередко давали хозяевам шахт советы в сфере инвестиций. Такие выдающиеся управляющие, как Джон Баддл (1773–1843) из Дарэма, в качестве консультантов пользовались известностью в масштабах всей страны и часто становились обладателями крупных состояний и высокого социального статуса. Неслучайно многие первые железнодорожные инженеры были выходцами из горного сектора.
Шахты заливались водой, требовавшей непрерывной откачки. Для этой работы по определению требовались тщательно сконструированные насосы, построенные из высококачественных материалов; соответственно, в этой сфере само собой напрашивалось применение первых паровых машин. Шахты как таковые играли роль фокусирующих устройств, направлявших изобретательность британских инженеров на решение конкретных проблем. Некоторым из этих инженеров хватило проницательности для того, чтобы понять, что проблема откачки воды из шахт представляет собой частный случай более общей проблемы механизации промышленного производства, которую можно решить путем преобразования возвратно-поступательного движения, обеспечивавшегося первыми паровыми машинами, во вращательное движение и повышения эффективности паровых машин в достаточной степени для того, чтобы их можно было использовать не только при угольных шахтах. В других секторах добыча полезных ископаемых также задавала направление поиска полезных знаний; так, осознание стратиграфических закономерностей и составление геологических карт обеспечило более целенаправленное проведение геологоразведочных работ (Winchester, 2001).
Географические случайности определяли и значение моря в британской экономике, благодаря чему в стране было много верфей и высококвалифицированных плотников, а также задавался импульс к развитию таких вспомогательных отраслей, как парусное производство, изготовление гвоздей и лесопилки. Кроме того, стимулировалось изготовление навигационных приборов посредством счастливого брака между астрономией и часовым делом с присущей ему точностью. Зависимость технологий от пути развития означает, что порой такие случайности могут быть весьма судьбоносными. Таким образом, физическое окружение представляет собой рулевой механизм, а не двигатель экономического роста. Однако, как знает каждый водитель, то, куда он попадет, и как быстро это случится, зависит не только от надежности и мощности двигателя, но и от управления. С другой стороны, без двигателя любой руль становится бесполезным. Например, Ирландия находилась так же близко от океана, как и Великобритания, однако в ней так и не сложился морской сектор с вытекающими из него эффектами перелива.
Однако там, где Британия не была лидером, она демонстрировала поразительную способность замечать чужие открытия, доводить их до ума путем устранения проблем и ошибок, а затем прибыльно их эксплуатировать. Любое заимствованное британцами изобретение, будь то производство соды по методу Леблана, непрерывный процесс производства бумаги, консервирование продуктов или хлорное отбеливание, совершенствовалось посредством ряда микроизобретений. Более ранним примером такого рода служит отражательная печь, впервые описанная в 1540 г. Ваноччио Бирингуччио применительно к стеклодувному делу, а в начале XVII в. внедренная в Великобритании. К 1700 г. неизвестные британские мастера научились применять это устройство при выплавке цветных металлов, а затем состоялась его знаменитая адаптация к пудлингованию железа. Даже упоминавшаяся выше шелкопрядильная фабрика Ломба не могла быть построена без наличия в стране соответствующих механических навыков. В ее создании принимал участие Джордж Сороколд из Дерби, который обладал большим опытом в строительстве водных сооружений и был одним из самых активных инженеров первой половины XVIII в. Столетием спустя британские механики освоили и усовершенствовали два важнейших французских изобретения в текстильной отрасли — льнопрядильную машину Жирара и жаккардов станок.
Британское лидерство отчасти объясняется тем, что в решающую эпоху 1780–1815 гг. материк был ввергнут в хаос, в то время как в Британии (в том числе благодаря ряду суровых мер) сохранялось спокойствие, ее правительство решительно поддерживало новаторов в их противостоянии с технологическим консерватизмом, а ее институты обеспечивали более эффективную (хотя отнюдь не идеальную) систему вознаграждения предприимчивых и изобретательных индивидов. Более того, британская система облегчала таким индивидам эксплуатацию их идей при помощи рынка. Слабость ремесленных гильдий, контролировавших и ограничивавших использование отдельными ремесленниками своих навыков, в сочетании с личными свободами и мобильностью предоставляла широкие возможности талантливым и амбициозным молодым людям.