Общество не первый раз в своей истории сталкивается с особым типом кризисов (демографических, экологических, военно-политических), которые вызваны несбалансированной деятельностью людей. Были среди них и глобальные.
Чем все эти кризисы, происходившие на различных исторических стадиях, сходны между собой?

Почему они периодически повторяются и какую роль играют в развитии общества и природы?

Существуют ли единые механизмы обострения антропогенных кризисов, и по каким симптомам можно прогнозировать их приближение?

Наконец, каковы шансы планетарной цивилизации преодолеть надвигающийся комплексный кризис, какую цену за это придется заплатить, и каковы могут быть долгосрочные последствия?

Автор исследует эти вопросы, привлекая данные исторической психологии, культурной и сравнительной антропологии, эволюционной биологии и космологии, а также обобщающие модели самоорганизации.

Книга адресована научным работникам различных специальностей, преподавателям вузов, аспирантам и студентам. Ее материал может быть использован при разработке междисциплинарных курсов Универсальной истории (Big History ) для гуманитарных, естественнонаучных и технических факультетов

Оглавление:

Очерк I. В зеркале двух веков. Предварительные оценки и сценарии
1.1 . Двадцатый век, суровый и милосердный
1.2 . Распутье двадцать первого века

Очерк II. Векторы исторической эволюции
2.1. Архетипы времени в традиционной культуре
2.2. Эволюционная идея в социологии и антропологии ХХ века
2.3. Три эволюционных вектора: эмпирические обобщения
2.4. Четвертый эволюционный вектор: интеллектуальная спо-собность и когнитивная сложность
2.5. Пятый эволюционный вектор: гипотеза техно-гуманитарного баланса
2.6. Диспропорции в развитии социального интеллекта, антро-погенные кризисы и культурные революции
2.7. Homo prae-crisimos — синдром Предкризисного человека
2.8. Общий знаменатель эволюционных векторов. Синергети-ческая модель культурной эволюции
2.8.1. Устойчивое неравновесие, «удаление от естества» и провоциро-вание неустойчивостей
2.8.2. Синергетический и психологический аспекты социального кон-фликта, или: почему так трудно избавиться от войн?

ОчеркIII. Универсальный контекст истории человечества
3.1. Векторы и кризисы в «дочеловеческой» истории
3.1.1. Беспокойное семейство Hominidae
3.1.2. Коллизии устойчивого неравновесия в биосфере
3.1.3. «Набухающая» Вселенная
3.2. Разум в мировой системе взаимодействий
3.2.1. Что такое «законы природы», и нарушает ли их человек?
3.2.2. Технология чуда и чудо технологии. Интеллект как Демон Мак-свелла
3.3. О механизмах, движущих силах и «законах» истории. Но-вое обобщение синергетической модели

Очерк IV. Возвращаясь в будущее
4.1. Двадцать первый век, загадочный и драматичный
4.2. Перспективы интеллекта в натуралистической и в постне-классической прогностике
4.3. И все-таки, спираль или заколдованный круг? (Юмористи-ческое каприччо на тему Эмпедокла)

В.И. Вернадский предвидел, что грядущая наука будет внутренне выстраиваться не по дисциплинам, а по проблемам, и сегодня мы уже наблюдаем взрывообразное умножение животрепещущих проблем, которые даже не могут быть корректно поставлены в рам-ках какой-либо единственной научной специальности. Поэтому, на наш взгляд, учебные пособия нового поколения призваны демонстрировать методы комплексного обсуждения вопросов, взаимно дополняя ракурсы различных дисциплин.
В этом и состоит сверхзадача настоящей книги. Первый раз она была опубликована в 2001 году московским издательством «ПЕР СЭ» в качестве научной монографии. И получила неожиданно широ-кий отклик не только в профессиональных изданиях по философии, психологии и истории, но и в популярных и в общественно-политических журналах «Огонек», «Наука и религия», «Человек», «Октябрь», на сайтах «Интернет» и на телевидении.
Отдельные фрагменты книги перепечатывались в журналах и сборниках с небольшими согласованными изменениями. Междуна-родный энциклопедический словарь «Глобалистика» (М., 2003) со-держит одиннадцать статей, посвященных категориям и моделям, ко-торые были предложены и подробно проанализированы в данной книге.

Настоящее издание существенно переработано с учетом замечаний, а также новейших данных и гипотез астрономии, астрофизики, эволю-ционной биологии, антропологии, исторической социологии и психо-логии, включая исследования с участием автора.
Структура и стиль изложения приближены к учебным задачам. Кроме того, книга дополнена Словарем, отразившим более 750 ис-пользованных в тексте терминов из различных научных областей, от физики до психологии. Конечно, мне никогда не отказывали в добро-желательных консультациях мои друзья — профессиональные астро-номы, физики, математики, биологи, генетики, географы, историки, социологи и философы. Но то, что работа выполнена не коллективом ученых, а одним автором, позволило взаимно увязать терминологиче-ские статьи, выстроить их в едином ключе и раскрыть содержание по-нятий языком, доступным читателю с добротным средним образова-нием.
Словарь может иметь самостоятельное значение для преподава-ния и для междисциплинарных контактов, поскольку нам неизвестны соразмерные по предметному охвату дидактические материалы, из-данные в России или за рубежом.
Пособие адресовано студентам, аспирантам, преподавателям как гуманитарных, так и естественных специальностей, и ориентировано на двуединую учебную задачу: естественнонаучное образование гума-нитариев и гуманитаризация естественнонаучного образования. Об-стоятельно показано, почему современная (постнеклассическая) наука размывает условные отраслевые границы, в чем состоят единство, преемственность и взаимосвязь различных фаз универсальной эволю-ции. Читатель может на конкретных примерах убедиться, какие по-следствия влекли за собой разрывы между технической и гуманитар-ной культурой в различные периоды человеческой истории.
Из многолетнего педагогического опыта мне известно, что при-меры такого рода и указание на их закономерный характер (закон тех-но-гуманитарного баланса) хорошо запоминаются студентами и дают полезный воспитательный эффект. Он дополняется анализом сценари-ев обозримого будущего с обсуждением того, как судьба планетарной цивилизации зависит от особенностей мышления и деятельности двух ближайших поколений.
Пособие содержит свежий и актуальный материал к пяти стан-дартным курсам вузовской программы: Концепции современного ес-тествознания; Глобальная экология; Экологические и демографиче-ские вызовы XXI века; Культурология; Антропология, — а также к спец-курсам по культурной антропологии и исторической психологии. Кроме того, оно может служить подспорьем для оригинального курса Универсальной истории (Big History), аналоги которого преподаются с 1990-х годов в ряде университетов США, Западной Европы, Австра-лии и Латинской Америки, а теперь и в некоторых российских вузах.
Весь материал изложен в полемическом контексте, с обсуждени-ем альтернативных точек зрения и их аргументации. Автор старался в каждом случае отчетливо обозначить соотношение между установлен-ными фактами, теоретическими интерпретациями и гипотезами, ос-тавляя читателю широкий простор для самостоятельных суждений.
В ряде случаев, с приближением к границам известного, исполь-зовались испытанные приемы: юмор, самоирония и самокритика. «Юмористическим каприччо» завершен основной текст, да и в Слова-ре терминов несколько статей, посвященных самым скользким и конъюнктурным публицистическим понятиям, написаны в стиле зна-менитого «Словаря Сатаны» Амбруаза Бирса.
Автор будет благодарен за любые замечания, содержательные или композиционные, особенно по поводу Словаря.Оглавление

Вводный очерк
Размышление о методе постнеклассической науки. От существования — к становлению; от субъекта — к миру; от возможности — к действительности

Dubito, ergo cogito… Cogito, ergo sum.
R. Cartesius

Прогресс — это длинный крутой подъем, ко-торый ведет ко мне.
Ж.П. Сартр

Мне не очень нравится существовать в этом мире, но я не перестаю удивляться вселенско-му чуду моего существования.
В. Гарун

Изменяется ли состояние Вселенной оттого, что на нее смотрит мышь?
А. Эйнштейн

Изучая и сопоставляя поведение животных, зоопсихологи обнаружили примечательный феномен этологического баланса. Чем более мощным оружием наделила природа тот или иной вид, тем прочнее у его представителей инстинктивный запрет на убийство себе подобных.
Из этого выдающийся ученый, лауреат Нобелевской премии К. Лоренц [1994, c.237] вывел остроумное заключение: «Можно лишь пожалеть о том, что человек… не имеет «натуры хищника»". Если бы люди произошли не от таких биологически безобидных существ, как австралопитеки, а например, от львов, то войны занимали бы меньше места в социальной истории.
Своеобразным ответом стала серия сравнительно-антропологических исследований внутривидовой агрессии [Wilson E., 1978]. Выяснилось, что в расчете на единицу популяции львы (а также гиены и прочие сильные хищники) убивают друг друга чаще, чем современные люди.
Этот результат прозвучал сенсационно не только для морали-стов, объявляющих человека самым злобным и кровожадным из зве-рей. Он требует серьезного осмысления, так как контрастирует с ря-дом хорошо известных обстоятельств.
Во-первых, лев действительно обладает гораздо более мощ-ным инстинктивным тормозом на убийство особей своего вида, чем человек; к тому же палеопсихологи зафиксировали, а нейрофизиоло-ги объяснили механизм подавления большинства природных инстинктов уже на ранней стадии антропогенеза [Поршнев Б.Ф.,1974], [Гримак Л.П., 2001].
Во-вторых, плотность проживания животных в природе не-сравнима с плотностью проживания людей в обществе, а концентра-ция и у людей, и у животных обычно повышает агрессивность.
Наконец, в-третьих, несопоставимы «инструментальные» воз-можности: острым клыкам одного льва противостоит прочная шкура другого, тогда как для убийства человека человеком достаточно удара камнем, а в распоряжении людей гораздо более разрушитель-ное оружие.
Удивительные результаты демонстрируют и сравнительно-исторические исследования. Например, австралийские этнографы сопоставили войны между аборигенами со Второй мировой войной. Как выяснилось, из всех стран-участниц только в СССР соотноше-ние между количеством человеческих потерь и численностью насе-ления превысило обычные показатели для первобытных племен [Blainay G., 1975].
По нашим подсчетам, во всех международных и гражданских войнах ХХ века погибло от 100 до 120 млн. человек (ср. [Мироненко Н.С., 2002]). Эти чудовищные числа, включающие и косвенные жертвы войн, составляют около 1% живших на планете людей (не менее 10,5 млрд. в трех поколениях). Приблизительно такое же со-отношение имело место в XIX веке (около 35 млн. жертв на 3 млрд. населения) и, по-видимому, в XVIII веке, но в XVI — XVII веках процент жертв был выше.
Трудности исследования связаны с противоречивостью дан-ных и с отсутствием согласованных методик расчета (ср. [Wright Q., 1942], [Урланис Б.Ц., 1994]). Но и самые осторожные оценки обна-руживают парадоксальное обстоятельство. С прогрессирующим ростом убойной силы оружия и плотности проживания людей про-цент военных жертв от общей численности населения на протя-жении тысячелетий не возрастал. Судя по всему, он даже медлен-но и неустойчиво сокращался, колеблясь между 4% и 1% за столе-тие.
Более выражена данная тенденция при сравнении жертв быто-вого насилия. Ретроспективно рассчитывать их еще труднее, чем ко-личество погибших в войнах, но, поскольку здесь нас интересует только порядок величин, воспользуемся косвенными свидетельства-ми.
В ХХ веке войны унесли не меньше жизней, чем бытовые пре-ступления, а также «мирные» политические репрессии (так что в общей сложности от всех форм социального насилия погибли, веро-ятно, около 3% жителей Земли) . Но в прошлом удельный вес быто-вых жертв по сравнению с военными был иным. Особенно отчетли-во это видно при сопоставлении далеких друг от друга культурно-исторических эпох.
Так, авторитетный американский этнограф Дж. Даймонд, обобщив свои многолетние наблюдения и критически осмыслив данные коллег, резюмировал: «В обществах с племенным укладом… большинство людей умирают не своей смертью, а в результате преднамеренных убийств» [Diamond J., 1999, p.277].
При этом следует иметь в виду и повсеместно распространен-ный инфантицид, и обычное стремление убивать незнакомцев, и войны между племенами, и внутриплеменные конфликты. В качест-ве иллюстрации автор приводит выдержки из протоколов бесед, ко-торые проводила его сотрудница с туземками Новой Гвинеи. В ответ на просьбу рассказать о своем муже ни одна из женщин (!) не назва-ла единственного мужчину. Каждая повествовала, кто и как убил ее первого мужа, потом второго, третьего…
Парадоксальное сочетание исторически возраставшего потен-циала взаимного истребления со снижением реального процента на-сильственной смертности уже само по себе заставляет предположить наличие какого-то культурно-психологического фактора, последо-вательно компенсирующего рост инструментальных возможно-стей. Выявить этот фактор и его динамику, опосредованную антро-погенными кризисами, — одна из задач настоящей книги.
Но я предварил Размышление данным примером, чтобы про-иллюстрировать методологический прием характерный для постне-классической науки [Степин В.С., 1992]. Гротескно изложу его суть, обратившись к старинной философской проблеме, которая долгое время принималась людьми практическими за досужую игру.
Многие мыслители с разочарованием признавали, что сомне-ние даже в самых интуитивно очевидных фактах, вплоть до сущест-вования окружающего мира, не может быть устранено при помощи исчерпывающих доводов. Невозможность опровергнуть стойкого солипсиста, утверждающего, что весь мир есть не более чем сово-купность его (или моих?) субъективных ощущений, называли позо-ром для философии и человеческого ума. Прибегали к «осязаемым аргументам» (ударам палкой), которые, конечно, по существу ниче-го не решали.
Для мышления, жаждущего безупречности, это был концепту-альный тупик. Ведь если даже существование внешнего мира при-ходится принимать как условное «допущение», то и все прочие суж-дения о нем строятся на песке…
Между тем решение умозрительной головоломки было найде-но даже раньше, чем сама она сделалась модной темой философских изысканий. Ехидный солипсист неуязвим до тех пор, пока не осме-лится на завершающий шаг, усомнившись также и в своем собст-венном существовании. Сделать такой шаг он просто обязан, чтобы быть последовательным. Но тогда он сразу попадает в хитрую ло-вушку, петлю Декарта: сомневаюсь, значит, мыслю, а мыслю — зна-чит, существую!
Таким образом и обнаружилось первое странное обстоятель-ство: «Я существую!» — самое эмпирически достоверное из всех мыслимых суждений о мире. Значительно позже обнаружилось дру-гое обстоятельство. А именно, что это суждение отражает факт крайне маловероятный («вселенское чудо»).
Дискуссии по поводу антропного космологического принципа в 60 — 80-х годах ХХ века показали, сколь удивительное сочетание фундаментальных констант физической Вселенной необходимо для появления белковой молекулы. Исследования по эволюционной гео-логии и биологии продемонстрировали, насколько специфические свойства земной биосферы требовались для того, чтобы могли сформироваться высшие позвоночные, и чтобы в итоге образовалась экологическая ниша для особого семейства животных, способных выжить только за счет искусственного опосредования отношений с остальной природой. Наконец, мы далее убедимся, какие «противо-естественные» качества должна была выработать «вторая природа», чтобы ее создатель, совершенствуя орудия от каменного рубила до ядерной боеголовки, не истребил сам себя.
Но то, что каждый из наших современников называет корот-ким словом «Я», — продукт конкретной стадии в развитии космоса, жизни, а также культуры, успевшей овладеть беспримерными сред-ствами истребления и уравновесить их достаточно эффективными (пока) механизмами самоконтроля. Безусловная реальность чрезвы-чайно маловероятного факта моего бытия превращает его в критиче-ский тест на правдоподобие естественнонаучных и обществоведче-ских концепций, многие из которых, будучи внутренне стройными, дисквалифицируются просто потому, что данному факту противоре-чат.
Конечно, это оставляет смысловое пространство для почти бесконечного разнообразия конкурирующих (возможно, взаимодо-полнительных) объяснений и интерпретаций, но дает сильный аргу-мент для оценки, сопоставления и отбора. Например, коль скоро че-ловечество сумело дожить до моего рождения, значит, следует при-нимать cum grano salis (скептически) расхожее представление о че-ловеке как безудержном агрессоре или «нарушителе законов Приро-ды» (подобными утверждениями полны не только академические статьи и монографии, но и учебники экологии). Представив же себе хоть отдаленно, как сложно организован мой мозг, я не могу доволь-ствоваться тезисом, будто рост энтропии исчерпывает вектор физи-ческой необратимости.
Науке потребовались три столетия вдохновенных успехов и горьких разочарований, чтобы обнаружить существование человека — наблюдателя, мыслителя и исследователя. Классическое естество-знание строилось на оппозиции антропоморфизму средневековых схоластов, объяснявших все физические движения по аналогии с це-ленаправленными действиями людей. Естественнонаучное мировоз-зрение перевернуло логику интерпретации: его лейтмотивом стало освобождение от субъекта и цели, а генеральной стратегией — ре-дукционизм, т.е. представление эволюционно высших процессов по аналогии с эволюционно низшими.
Рефлекторная теория Р. Декарта, отождествив животное с «рефлекторным автоматом», открыла дверь для проникновения фи-зикалистических моделей в науку о жизни. Социальная физика Т. Гоббса выстроила по единому образцу «законы естественные и по-литические». Б. Спиноза дорисовал верхние этажи проектируемого здания «физикой человеческой души»: в противовес дуалистическо-му воззрению Декарта, он доказывал, что разум, душа и дух лишь количественно, но не качественно отличают человека, который, в конечном счете, также есть не более чем «духовный автомат».
Редукционистская парадигма с ее физикалистическими мета-форами сыграла ключевую роль в становлении науки Нового време-ни. Ею был заложен фундамент всех современных дисциплин, осво-ивших методы анализа, эксперимента, экстраполяции и квантифика-ции. Вместе с тем интерпретационный потенциал бессубъектных моделей оказался небезграничным, и это явственно ощутили не только психологи, искусствоведы, социологи, биологи, но и, прежде всего, физики.
В первой половине ХХ века произошло шокировавшее совре-менников «стирание граней между объектом и субъектом» [Борн М., 1963]. Естествоиспытателям пришлось признать зависимость знания от его носителя, от рабочих гипотез и применяемых процедур. А главное — тот факт, что сам процесс наблюдения (исследования) есть событие, включенное в систему мировых взаимодействий, и пренеб-речь этим обстоятельством тем труднее, чем выше требование к строгости результатов. Недоумение А. Эйнштейна по поводу мыши, глядящей на Вселенную (см. эпиграф), ознаменовало новую, неклас-сическую парадигму научного мышления.
Эта парадигма охватила естественные, гуманитарные науки и, что еще более важно, формальную логику и математику. Теорема К. Геделя о неполноте развенчала позитивистскую иллюзию о возмож-ности чисто аналитического знания. Стали формироваться интуи-ционистские, конструктивистские и ценностные подходы к построе-нию математических моделей, основанные на убеждении, что «по-нятие доказательства во всей его полноте принадлежит математике не более, чем психологии» [Успенский В.А., 1982, с. 9]. Все это пре-вратило субъекта знания из статиста, остающегося за кадром науч-ной картины мира, в ее главного героя.
В дальнейшем классические идеалы науки подверглись еще более трудному испытанию. Идея субъектности охватила не только гносеологию, но и онтологию естествознания, обозначив контуры следующей, постнеклассической парадигмы. С распространением системно-кибернетической и системно-экологической метафор во-просы «почему?» и «как?» стали органично сочетаться и даже упи-раться в вопрос «для чего?»
Молекулярный биолог обнаруживает, что ферментный синтез регулируется потребностями клетки в каждый данный момент. Гео-физик, используя целевые функции для описания ландшафтных процессов, ссылается на соображения удобства и называет это прин-ципом эврителизма, т.е. сугубо эвристическим приемом, безотноси-тельно к «философскому» вопросу, обладает ли в действительности ландшафт собственными целями. Физик-теоретик, спрашивая, для чего природе потребовалось несколько видов нейтрино или зачем ей нужны лямбда-гипероны, понимает, что речь идет о системных за-висимостях. Представления, связанные с самоорганизацией, конку-ренцией и отбором (организационных форм, состояний движения и т.д.), проникнув в неорганическое естествознание, продемонстриро-вали глубокую эволюционную преемственность между живым и косным веществом. А синтезированная Аристотелем и расщеплен-ная Г. Галилеем и Ф. Бэконом категория целевой причинности вновь обрела права гражданства.
Постнеклассическая наука обогатила познавательный арсенал методом элевационизма (от лат. elevatio — возведение), когда продук-тивные метафоры распространяются не «снизу вверх», как требует редукционистская стратегия, а наоборот, от эволюционно поздней-ших к более ранним формам взаимодействия. Это помогает обнару-живать в прежних формах те присущие им свойства, которые служат онтологической предпосылкой будущего и, в частности, эволюци-онные истоки субъектных качеств, явственно выраженных в поведе-нии высокоорганизованных систем.
Здесь, однако, необходимо выделить нюанс, недооценка кото-рого может привести к недоразумениям. Элевационизм остается в рамках научной методологии до тех пор, пока исследователь не под-дался соблазну телеологических интерпретаций и не стал навязывать настоящее в качестве эталона для прошлого. Элевационистская па-радигма несовместима с допущением, будто прошлое существует ради будущего, а мир был создан и развивался для того, чтобы в нем когда-то появились автор и читатель этих строк.
Напротив, мы будем строго следовать гипотезе апостериор-ности: каждое существенно новое состояние есть ответ системы на складывающиеся обстоятельства, причем только один из возможных ответов. Задача состоит в том, чтобы выяснить, складываются ли та-кие «ответы» в последовательные векторы мировой эволюции, и ес-ли да, то почему это происходит, не обращаясь к постулату об изна-чально заложенных целях или a priori записанных смыслах, которые только раскрываются по мере созревания разума. Прямые параллели между генетической программой роста организма и филогенезом живого вещества или, тем более, развитием Вселенной (см., напр., [Налимов В.В., 2000]) выхолащивают самые острые теоретические проблемы, лишают прошлое самодовлеющей ценности и ведут, с одной стороны, к историческим искажениям, а с другой — к волюн-таризму в практической политике.
Вместе с тем опора на тезис «Я существую» предполагает ре-шительное перераспределение акцентов. В классической науке факт человеческого существования служил источником когнитивного дискомфорта и даже выглядел, по ироническому замечанию И. При-гожина [1985, с.24], «своего рода иллюзией». Диаметрально проти-воположный взгляд выражает формула английского астрофизика Б. Картера (см. [Розенталь И.Л., 1985]): Cogito, ergo mundus talis est (Я мыслю, значит, таков мир). Иначе говоря, «любая физическая тео-рия, противоречащая существованию человека, очевидно, неверна» [Девис П., 1985, с.154]; эта простая мысль стала аксиомой для мно-гих современных естествоиспытателей.
В социальном исследовании антропный принцип оборачивает-ся принципом эгоцентризма. Человеческий мир обладает какими-то качествами, которые позволили ему дожить до моего рождения, не-смотря на многократные нарушения природных балансов и спрово-цированные этим катастрофы. Серьезного обсуждения заслуживают только такие концепции, которые этому факту не противоречат. Чем лучше мы поймем, почему цивилизация смогла до сих пор сохра-ниться, тем больше шансов преодолевать кризисные ситуации в бу-дущем.
Таким образом, философская банальность, состоящая в том, что прошлое содержит в себе возможность настоящего, превращает-ся в оригинальный методологический ориентир: полноценное опи-сание физических, биологических или социально-исторических со-стояний должно содержать указание на те их свойства, которые сде-лали возможными последующие события и состояния. Этому созву-чен еще один типично постнеклассический мотив: «Чтобы не унич-тожить этот мир, мы должны настоящим руководить из будущего» (К. Бурихтер, цит. по [Зубаков В.А., 2002, с.45]).
Эволюционно-исторический разворот научного мировоззрения обусловил сдвиг интереса с проблемы бытия к проблеме становле-ния и, далее, к проблеме сохранения.
С одной стороны, равновесные состояния и линейные процес-сы оказываются только переходными моментами неравновесного и нелинейного мира, в котором постоянно образуются новые структу-ры. С другой стороны, почти все новообразования в духовной жиз-ни, в технологиях, в социальной организации, а ранее в биотических и физико-химических процессах представляют собой «химеры» — в том смысле, что они противоречат структуре и потребностям мета-системы, — и чаще всего выбраковываются, не сыграв заметной роли в дальнейших событиях. Но очень немногие из таких химерических образований сохраняются на периферии большой системы (соответ-ственно, культурного пространства, биосферы или космофизической Вселенной) и при изменившихся обстоятельствах могут приобрести доминирующую роль. Поэтому важнее выяснить не то, как и когда в истории возникло каждое новое явление, а то, каким образом оно сохранилось, и когда и почему было эволюционно востребовано по-сле длительного латентного присутствия в системе.
Рассматривая развитие как функцию сохранения и сосредото-чив основное внимание на периодически обостряющихся кризисах, мы выделяем важный ракурс в причинно-следственной динамике не только прошлого, но также настоящего и будущего.
Именно будущее — основной предмет этой книги, хотя ее большая часть посвящена далекому прошлому. Прогноз всегда, так или иначе, строится на экстраполяции, а главный вопрос состоит в том, какие из выявленных тенденций, как и в какой мере уместно экстраполировать.
Это, в свою очередь, зависит от двух методологических пред-посылок: ретроспективной дистанции и дисциплинарного наполне-ния модели. Соответственно, когда выбранная методология несо-размерна сложности прогностической задачи, футурологам грозят две характерные ошибки.
В первом случае перспектива глобальной системы...

..........