Книга кандидата исторических наук Ильи Носырева, рассматривающая развитие религии с точки зрения меметики, в которой автор доказывает, что идеи, якобы служащие людям, могут являться своего рода информационными вирусами, а наиболее успешные из них решают собственные задачи даже в ущерб своим человеческим носителям.
Этот взгляд позволяет объяснить многие феномены религии, долгие десятилетия являвшиеся загадкой для религиоведов.

Предисловие

• Часть I. Эгоистическая религия

Глава 1 Что такое религия?

Глава 2 Мемы — «живые» культурные идеи

• Часть II. Сатурн, пожирающий своих носителей

Глава 3 Самое странное из человеческих сообществ

Глава 4 Аскет и семьянин

• Часть III. Жизнь за веру

Глава 5 Религия нового типа

Глава 6 Честная церковь, коварная религия

Глава 7 Почему религия нетерпима

Глава 8 Запертые без ключа и дверей

Глава 9 Как религиям удаётся меняться, не меняясь

Вместо послесловия: как разбить идолов

Фрагмент текста

Текст против мысли: почему догма так живуча

Показательно, что тенденцию если не к запрету на новые откровения, то уж точно к

их обесцениванию можно обнаружить и за пределами монотеистических религий: так,

уже у греков, несмотря на видную роль оракулов, большее значение имели пророческие

стихи — chresmologoi, — которые либо заучивали наизусть и передавали из уст в уста,

либо записывали в книги. Религия даосов, выросшая из шаманистических верований и

практик, в период Поздней Хань постепенно отмежевывается от них, а в V веке н.э.

начинает откровенно преследовать шаманов, претендующих на общение с духами;

отмежевание от шаманских практик совпадает по времени с формированием даосского

канона — сборника 250 наиболее важных текстов «Дао цзан». Что касается буддизма, то,

несмотря на свою кажущуюся открытость для новых текстов и интерпретаций, он во

многим подобен авраамическим религиям: указание Буддой истинного пути спасения, по

сути, играет ту же роль, что и Откровение, — оно заранее обесценивает любой

дальнейший поиск других путей. Если индуистские подвижники могли получать

религиозное знание в процессе общения с божествами, то в буддизме последние утратили

свою роль, ведь спасение от них уже не зависит; говорить в сверхъестественном мире

стало не с кем и незачем.

Закрепощающая мышление догма, призывающая верующего: «не испытывай, а

веруй»

, — антипод философии и аналитического, научного мышления: она ограничивает

кругозор и запирает адепта в узком выдуманном мирке. Но если сравнивать

жизнеспособность догматического учения и философии, сравнение окажется не в пользу

последней. Философские школы древней Греции были ориентированы на поиск истины

путем диалога между различными позициями, на критический подход к собственной

точке зрения. Философские учения постоянно обогащались новыми идеями и выводами

— т. е. постоянно мутировали. «Всякий философ по самому существу философии должен

быть еретиком». В отличие от них мемплекс догматического учения не мутирует и

поэтому обнаруживает стойкость во времени; из-за единообразия такого учения его легко

растиражировать, а благодаря глубинным особенностям человеческого восприятия

(известно, что в среднестатистической группе человек демонстрирует конформность,

готовность принять точку зрения, высказываемую большинством) растиражированная

информация выглядит убедительнее. Более того, суживая горизонты мышления, догма

создает собственную, чрезвычайно узкую логику, действуя в рамках которой невозможно

ни опровергнуть ее, ни выйти за ее пределы — к новой идее. Это хорошо иллюстрирует

средневековая схоластика, оттачивающая логические приемы внутри замкнутого поля

христианской мифологии. И все же неверно было бы противопоставлять христианскую

схоластику и античную философию как полностью свободную от догмы — большинство

авторитетных философских школ античности демонстрирует...

....................

Но если в современных тоталитарных сектах добровольная блокада прямо связана с

интересами духовных вождей — сохраняя твердость верующих в навязанных им

убеждениях и препятствуя их выходу из общины, она спасает авторитет и кошелек

лидера, то в мировых религиях это прежде всего средство сохранения самого учения: чем

мощнее граница между общиной и окружающим миром, тем меньше вероятность

проникновения идей из внешнего мира и размывания собственного вероучения. В

авраамических религиях, где мотив нарушения запрета и воздаяния за это является одним

из центральных, данный механизм прослеживается четче, чем в других вероучениях.

Учениями, наиболее успешно справившимися с задачей сохранения в точности своей

информации, совсем не случайно оказались именно те, которые несли «не мир, но

разделение» (т. е. монотеистические), сумевшие надежно забаррикадироваться от

посторонней информации. В подавляющем большинстве монотеистических религиозных

сообществ общение с иноверцами не поощрялось или даже полностью запрещалось.

У меня нет никаких сомнений, что Ефрем Сирин, утверждавший, что

«еретичествующие... не именова человеки, но псы, и волки, и свинии, и антихристы, и с

ними не подобает ниже купно молитися, ниже купно ясти, да делом тех лукавых не

сообщимся»1

, или пророк Мухаммед, требовавший от имени Аллаха: «О вы, которые

уверовали! Не вступайте в дружбу с врагом Моим и вашим. Вы предлагаете им дружбу,

тогда как они отвергают истину, которая явилась вам»2

, — прекрасно сознавали, зачем

они запрещают своей пастве поддерживать отношения с язычниками и еретиками. Даже

то, что ими двигали иные мотивы, чем лидерами современных общин, — ведь они

беспокоились не об утрате своего авторитета и не о денежных интересах, а лишь о том,

что «овцы» могут отвратиться от истинной веры, прилепившись к ереси или вернувшись к

язычеству, — не меняет намеренного характера этих запретов. Конечно, они действовали

в интересах своего вероучения (читай: мемплекса), но это не что иное, как проявление

«феномена Эркеля», о котором я говорил в первых главах. Для целей нашей книги было

бы гораздо важнее обнаружить бессознательный, в полном смысле слова естественный

отбор тех мемов, которые вели бы к информационной закрытости.

Можно ли обнаружить примеры такого отбора? Вне всяких сомнений. Для начала

напомним, что еще до того, как отцы церкви сформулировали первые запреты на

сообщение с язычниками, и ессейские, и раннехристианские общины уходили в пустыню,

чтобы избежать греховной жизни, которая, как им казалось, неизбежно опутала бы их,

останься они в родных местах, видевшихся им средоточием стяжательства, разврата,

жестокости. Точно такой же страх «потерять веру», т. е. допустить искажение

первоначальных религиозных представлений, подталкивал старообрядцев к зачастую

совершенно спонтанному бегству на окраины России — в дикие северные леса, на Урал, в

Сибирь. Однако нетерпимость и желание спастись от греха — не единственная мотивация

информационной замкнутости общин: когда мемплексу удается убедить носителей в

своей сверхценности, заставить много и напряженно размышлять о заложенных в нем

идеях, носители испытывают потребность в уединении, чтобы не прерывать работу мысли

суетными делами и посторонними разговорами: индийские ашрамы устраивались в горах

или непроходимых джунглях, чтобы в тишине и спокойствии можно было изучать тексты

и практиковать медитацию, требующую сосредоточения. Наконец, уход от мира мог быть

вызван и...